Информационный портал!

Стихи крандиевской толстой

Не так уж и. Мол, московская барышня из благополучной дворянской семьи, Наталья Крандиевская увлекалась живописью, вдохновенно играла на фортепьяно. Ее красотой восхищался Бальмонт, а стихи ее одобрял сам Блок. О ней, еще тринадцатилетней девочке, вспоминал Бунин: «…поражен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен талантливостью ее стихов, которые она принесла мне на просмотр…». Родители прочили ей выгодную партию — именно поэтому отдали замуж за адвоката Волькенштейна, товарища небезызвестного Но брак изначально был обречен на неудачу… А душа ее жаждала любви, и любовь эта все-таки пришла: к человеку, страстно влюбленному в другую — восходящую звезду Большого театра Маргариту Кандаурову. Но балерина после непродолжительного романа отказала поклоннику. В 1907 году Крандиевская вышла замуж и поступила в студию художницы Званцевой. Толстой снимал у Званцевой комнату и жил в ней вместе с Софьей Исааковной Дымшиц, которую, по словам современников, неизменно представлял так: «Моя жена, графиня Толстая». Он частенько заходил в мастерскую и наблюдал за работой молодых живописцев… Мир тесен — последовали и дальнейшие частые встречи, в основном в гостиных общих знакомых. «Казалось, он всюду чувствовал себя дома», — отмечала Крандиевская в воспоминаниях. Приезжая к кому-то в гости вместе с Софьей Исааковной, он ни на шаг не отходил от Натальи Васильевны. А за столом кричал художнику Сарьяну: «Пей, армянин, пей за русских женщин! » Однажды Алексей Николаевич прислал Крандиевской свою книгу «За синими реками» с надписью на первой странице: Не робость, нет, но произнесть Иное не покорны губы, Когда такая нежность есть, Что слово — символ только грубый. Не обретшая счастья в браке, Наталья Васильевна подолгу гостила в Москве у родителей. Охотников разделить одиночество молодой красивой женщины хватало, но она всех отвадила. Для душевного равновесия пыталась читать Канта. Но философия не помогала… Рядом постоянно крутился Толстой. Ни в чем не признавался, только взгляды, намеки, ни к чему не обязывающие красивые фразы… Наступил военный 1914 год. Наталья Васильевна работала в лазарете. Молодой граф продолжал тянуться к ней, бывать у нее дома… В один прекрасный декабрьский день ее отношения с Алексеем Николаевичем возымели вполне логичное и понятное завершение. Вспоминая об этом дне, Толстой писал ей: «Наташа, душа моя, возлюбленная моя, сердце мое, люблю тебя навеки. Я знаю, то, что случилось сегодня — это навек. Мы соединились сегодня браком. До сих пор я не могу опомниться от потрясения, от той силы, какая вышла из меня и какая вошла из тебя ко мне… Я верю, что для этого часа я жил всю свою жизнь. Так же и ты, Наташа, сохранила себя, всю силу души для этого дня. Теперь во всем мире есть одна женщина — ты…» Он щедро обещал своей избраннице: «Мы возьмем все от любви… от радости, от жизни…» Их совместная жизнь началась в феврале 1915 года. В 1916-м с молодыми поселилась пятилетняя Марьяна — дочь Софьи Дымщиц и Толстого. В мае 1917-го, когда наконец Наталья Крандиевская добилась развода с первым мужем, произошло ее венчание с Алексеем Толстым. А вскоре крестили сына Никиту, родившегося еще в феврале. Наталья Васильевна принесла в жертву своей любви многое: честолюбивые замыслы, собственное творчество. Ее последний сборник стихов «От лукавого» вышел в 1922 году, а потом — многолетнее молчание. Она стала женой, возлюбленной, матерью, секретарем и помощником. Ты говоришь: «Мертва Эллада И все ж не может умереть…» И странно мне с тобою рядом В пустыню времени смотреть, Туда, где снова Дарданеллы Выводят нас на древний путь, Где Одиссея парус белый Волны пересекает грудь. Осень 1918 — зиму 1919-го Толстые провели в Одессе. По сравнению с другими устроились более или менее сносно: что-то продавали то и дело возникавшим на юге России книгоиздательствам, имели и постоянный доход Алексей Николаевич, работая старшиной в игорном клубе, получал неплохое жалованье. В апреле 1919-го Одесса была взята частями Красной Армии, а в июне семья оказалась в Париже. «Жили более чем скромно, — замечает Владимир Западов в биографической книге о Толстом, — у самого писателя заработков не было никаких, всю семью фактически содержала Наталья Васильевна, освоившая ремесло портнихи. Поселились сначала у знакомых, а затем сняли квартирку в доме, где жили главным образом эмигранты». Наталья Васильевна действительно обшивала богатых эмигранток, и это у нее получалось превосходно. Но сколько же надо вещей нашить, чтобы прокормить не такое уж и маленькое семейство? Дело было в другом. Алексей Николаевич за восемнадцать тысяч франков продал свое несуществующее в России «фамильное имение». Сподвигнув приехавшего в Париж Бунина на организацию книгоиздательства, объехал вместе с ним местных «буржуев» и за четыре часа вытряс из них 160 тысяч франков. Ну, а в самые первые парижские месяцы он мертвой хваткой вцепился в старого московского друга Крандиевских, человека состоятельного и со связями, и, по свидетельствам современников, при его помощи не только жил какое-то время, но даже и оделся, и обулся с приличным запасом. За границей с семьей Толстых встречалась Белозерская, будущая жена Михаила Булгакова. Она вспоминала: «Они с Алексеем Николаевичем производили впечатление удивительно спаянной пары. Казалось, что у них одно общее кровообращение… Наталья Васильевна была хорошим поэтом. Когда я видела эту сугубо семейную пару в самом лучшем смысле этого словакак-то не могла представить себе, что строки И сумасшедшая луна В глазах твоих отражена написаны ею и посвящены ему». Норов у будущего классика советской литературы был далеко не сахарный, поэтому жене его приходилось подчас непросто. Вот типичный эпизод из их совместной жизни, который приводит в своих воспоминаниях Крандиевская: «Приехал Толстой из Парижа. Он плохо выглядит… Вечером он читал мне только что написанный конец романа «Сестры», последнюю главу. Как всегда, у него неладно с концом… — Отдохни! Он схватил рукопись, в бешенстве разорвал последние листы и бросил за окно. Хлопнув дверью, он вышел. Мы с детьми долго ползали по саду, подбирая в темноте белые клочки. Балавинский ползал с нами на подагрических коленках. Мы склеили все и положили на стол. Толстой вернулся через час. Он молча сел к столу и работал до свету. Я сварила ему крепкого кофе. Он кончил роман коротко и сильно… Мы помирились. Как могло быть иначе? Он заснул на рассвете. Я глядела на лицо, серое от усталости. Кому мы нужны, мой бедный писатель». Через десять дней отец семейства уезжал в Париж. А еще через несколько — сообщил: «Роман сдал. В редакции одобряют конец. Мне он тоже теперь нравится, — спасибо за бурную ночку! » Мне воли не давай. Как дикую козу, Держи на привязи бунтующее сердце. Чтобы стегать меня — сломай в полях лозу, Чтобы кормить меня — дай трав острее перца. Веревку у колен затягивай узлом, Не то — не ровен час — взмахнут мои копытца, И золотом сверкнут. И в небо — напролом… Прости любовь!. Ты будешь сердцу сниться. И вот снова — на родине. Будучи, по признанию Толстого, человеком умным, дальновидным и даже хитрым, Алексей Николаевич написал несколько «нужных» пьес, замеченных наверху и отмеченных морально и материально. Началось быстрое возвышение писателя в официальных кругах. Алексей Николаевич обожал устраивать приемы, на которых столы буквально ломились от яств и бутылок. Не знал меры в еде и питье. «Пьяненький Алеша был трогательно добр и кроток», — вспоминала Наталья Васильевна. А рассказы очевидцев о его дачных пикниках с расписными челнами и сказочными скатертями-самобранками давно уже отошли в область преданий и легенд. В этой бесконечной круговерти пантагрюэлевской жизни все меньше и меньше места оставалось для жены… В воспитании трех своих сыновей, да еще в стихах искала Наталья Васильевна хоть какое-то утешение и отдохновение. Устои ее семьи уже были основательно подорваны, приближался роковой 1935 год. Сквозь дрему узнаю За дымкой голубой Твой путь в чужом краю С подругой молодой… В любой ситуации Крандиевская желала сохранить достоинство — может, сказывалась гордая дворянская кровь? «Заплаканного лица не прощают. Хороший вкус человеческого общежития требует сдержанности и подтянутой психики», — писала она в дневнике. Торжественна и тяжела Плита, придавившая плоско Могилу твою, а была Обещана сердцу березка. К ней, к вечно зеленой вдали Шли в ногу мы долго и дружно, — Ты помнишь? И вот — не дошли. Но плакать об этом не нужно… Перед разрывом писатель просил Наталью Васильевну оказать ему последнюю услугу: подыскать секретаря. Так в его жизнь вошла еще одна женщина — Людмила Ильинична Баршева. «Мне было 12 лет, когда они разошлись, — вспоминает Дмитрий Толстой. Но… это был выбор отца, и тут нечего судить. Дети не должны судить своих родителей. После развода мама очень благородно сказала: «Что бы у меня ни произошло с отцом, ты должен его видеть как можно чаще». И чтобы так или иначе О самом главном досказать, Пришлось мне на песке горячем Одно лишь слово написать. И пусть его волной и пеной Через минуту смыл прилив, — Оно осталось неизменно, На лаве памяти застыв. «Так она писала о своей любви после того, как разошлась с отцом», — подчеркивал сын. Ее жизнь продолжалась уже без Толстого. В 1940-м были опубликованы ее воспоминания — разумеется, частично. Во время блокады Наталья Васильевна осталась в осажденном Ленинграде, отказавшись покинуть его вместе с близкими, и чудом выжила. В конце лета 1943-го, за несколько месяцев до снятия блокады, Крандиевскую вызвали в Москву, где ей вручили билет Союза писателей. В ленинградском издательстве шла работа над ее книгой, набор которой был рассыпан осенью 1946-го, после печально известных постановления и доклада Жданова. Эти стихи и то лишь некоторые! «Перед нами — плод духовного подвига русского человека, русской женщины, — писали критики. Я не покину город мой, венчанный трауром и славой. Здесь каждый камень мостовой свидетель жизни величавой. Здесь каждый памятник воспет стихом пророческим поэта. Здесь Пушкина и Фальконета вдвойне бессмертен силуэт. Война закончилась, но одиночество осталось с Натальей Васильевной. Щемящее чувство тоски прозвучало в ее стихах уже в 1948 году: Буду идти до утра, Ноги привыкли идти, Ни огонька, ни костра Нет у меня на пути. Наталья Крандиевская пережила бывшего мужа, простила его, оплакала в стихах. И в стихах этих, и в воспоминаниях, и в нестареющем романе Толстого «Хождение по мукам» она предстает перед нами во всем своем женском обаянии и человеческом благородстве, считают исследователи ее творчества. Один из них удостоил Наталью Васильевну таких слов: «Она прошла жизнь, не деформировав душу ложью…» …Судьба различна у стихов. Мои обнажены до дрожи. Они — как жалоба, как зов, Они — как родинка на коже. Но кто-то губы освежит Моей неутоленной жаждой, Пока живая жизнь дрожит, Распята в этой строчке каждой. Вам нужночтобы оставить комментарий. Поиск по сайту Реклама Меню 13 11 20 44 13 59 6 53 7 26 11 35 39 13 Из этого раздела Свежие комментарии : а я ее где-то .

Карта сайта

53 54 55 56 57 58 59 60 61
Коментарии:

    Сестры Крандиевские — Наталья и Надежда скульптор послужили прототипами для Даши и Кати Булавиных в трилогии А. И кто в безумьи прекословия Ножа не заносил над ней!





© 2003-2016 nt-fabrika.ru